Непутевые заметки

Смотреть это видео без слез не получается. 

никогда не думал, что инструмент может ТАК менять восприятие того, что заслушано до дыр... АХ ЗАВИСТЬ!

Сегодня мне приснился коцептуальный сон. То есть сон, в котором есть сюжет. Актёры. Кинематография. 
Согласно сюжета сна я находился в утопическом мире, где каждый должен был сдать минимум по истории государства. 
Мне попался явно сжалившийся экзаменатор, который понимает, что эта идиотская историю никому не нужна. Она спрашивает: 
ладно, но уж фильм то вы смотрели? Я: ну да.

Она кладёт на стол бланки, где много разных строк и напротив каждой просит написать: ознакомлен с фильмом Щит и Меч, знаю историю генерала Q.
Я достаю ручку и с видимым отвращением заполняю все 16 строк... повторяя: "ознакомлен с фильмом Щит и Меч, знаю историю генерала Q"

Подобные сны хорошо выражают суть происходящего... Хочется проснуться. Вот только в реальности все ещё хуже.

https://postnauka.org/talks/157988

В разговоре с доктором филологических наук Гасаном Гусейновым мы попытались понять, что именно меняется в литературе в эпоху нейросетей, кратких пересказов и платформенного потребления культуры: действительно ли книга теряет статус особого культурного опыта, почему современный читатель все хуже выдерживает длинный текст и можно ли считать искусственный интеллект лишь очередным инструментом упрощения. Ответ, который дает Гусейнов, устроен комплекснее привычной культурной тревоги: литература действительно утратила прежний социальный авторитет, но произошло это не из-за одного только ИИ, а вследствие более длинного исторического процесса — распада старых иерархий, изменения практик чтения и превращения текста из среды длительного пребывания в набор фрагментов, к которым человек обращается по настроению, задаче или усталости.

Лес, кустарник и крах авторитетов

— Можно ли сегодня по-прежнему говорить о литературе как об источнике культурного авторитета, или ее место уже заняли другие формы высказывания — медиа, соцсети, короткие видео, пересказы? 

— Это огромный вопрос, и, мне кажется, он интересен тем, как легко впасть в ностальгию по ушедшему порядку вещей. Я бы начал издалека — с образа, который когда-то предложил Альберт Швейцер: «Когда вырубают вековой лес, на месте деревьев-великанов вырастает кустарник. То же происходит и с великими убеждениями: разрушенные однажды, они заменяются мелкими, которые в какой-то мере выполняют их функции…» Образ этот глубокий, хотя у него есть изъян: прошлое в нем автоматически выглядит высокой нормой, а настоящее — лишь измельчанием. С этим я не вполне согласен, потому что исторические условия меняются, и меняется не только качество восприятия литературы, но и сама форма доступа к ней.

Сегодня литературный текст оказался радикально доступнее, чем был еще несколько десятилетий назад, и это само по себе разрушает старую модель авторитетности. Чем проще получить доступ к тексту, тем меньше нужно усилий, которые раньше требовались для самого приближения к тексту, а вместе с этим исчезает и особый ореол значительности. В моей юности Кафка в Советском Союзе был почти запрещенным писателем, его трудно было достать, в университетской программе его фактически не существовало, и уже поэтому он казался чем-то значительным, почти сакральным даже до того, как тебе удавалось прочитать хоть что-то из него. В позднесоветском культурном опыте вообще действовала устойчивая аберрация: все, что запрещено или ограничено в доступе, кажется более ценным и более авторитетным.

Но эта ситуация не была естественной нормой литературы как таковой — это был частный исторический режим чтения, связанный с устройством советского общества. За последние десятилетия произошло общее падение авторитетов, и оно затронуло не только литературный канон, но и науку, и другие области культуры, где этот канон определяли фигуры безусловного доверия. Вот почему, когда мы говорим, что литература утратила прежний статус, полезно помнить, что исчезает не просто любовь к чтению, исчезает сама социальная конструкция, в которой книга была заместителем свободы, а чтение — формой символического участия в жизни, из которой человек был исключен.