Непутевые заметки

https://postnauka.org/talks/157988

В разговоре с доктором филологических наук Гасаном Гусейновым мы попытались понять, что именно меняется в литературе в эпоху нейросетей, кратких пересказов и платформенного потребления культуры: действительно ли книга теряет статус особого культурного опыта, почему современный читатель все хуже выдерживает длинный текст и можно ли считать искусственный интеллект лишь очередным инструментом упрощения. Ответ, который дает Гусейнов, устроен комплекснее привычной культурной тревоги: литература действительно утратила прежний социальный авторитет, но произошло это не из-за одного только ИИ, а вследствие более длинного исторического процесса — распада старых иерархий, изменения практик чтения и превращения текста из среды длительного пребывания в набор фрагментов, к которым человек обращается по настроению, задаче или усталости.

Лес, кустарник и крах авторитетов

— Можно ли сегодня по-прежнему говорить о литературе как об источнике культурного авторитета, или ее место уже заняли другие формы высказывания — медиа, соцсети, короткие видео, пересказы? 

— Это огромный вопрос, и, мне кажется, он интересен тем, как легко впасть в ностальгию по ушедшему порядку вещей. Я бы начал издалека — с образа, который когда-то предложил Альберт Швейцер: «Когда вырубают вековой лес, на месте деревьев-великанов вырастает кустарник. То же происходит и с великими убеждениями: разрушенные однажды, они заменяются мелкими, которые в какой-то мере выполняют их функции…» Образ этот глубокий, хотя у него есть изъян: прошлое в нем автоматически выглядит высокой нормой, а настоящее — лишь измельчанием. С этим я не вполне согласен, потому что исторические условия меняются, и меняется не только качество восприятия литературы, но и сама форма доступа к ней.

Сегодня литературный текст оказался радикально доступнее, чем был еще несколько десятилетий назад, и это само по себе разрушает старую модель авторитетности. Чем проще получить доступ к тексту, тем меньше нужно усилий, которые раньше требовались для самого приближения к тексту, а вместе с этим исчезает и особый ореол значительности. В моей юности Кафка в Советском Союзе был почти запрещенным писателем, его трудно было достать, в университетской программе его фактически не существовало, и уже поэтому он казался чем-то значительным, почти сакральным даже до того, как тебе удавалось прочитать хоть что-то из него. В позднесоветском культурном опыте вообще действовала устойчивая аберрация: все, что запрещено или ограничено в доступе, кажется более ценным и более авторитетным.

Но эта ситуация не была естественной нормой литературы как таковой — это был частный исторический режим чтения, связанный с устройством советского общества. За последние десятилетия произошло общее падение авторитетов, и оно затронуло не только литературный канон, но и науку, и другие области культуры, где этот канон определяли фигуры безусловного доверия. Вот почему, когда мы говорим, что литература утратила прежний статус, полезно помнить, что исчезает не просто любовь к чтению, исчезает сама социальная конструкция, в которой книга была заместителем свободы, а чтение — формой символического участия в жизни, из которой человек был исключен.

Сегодня мне приснился коцептуальный сон. То есть сон, в котором есть сюжет. Актёры. Кинематография. 
Согласно сюжета сна я находился в утопическом мире, где каждый должен был сдать минимум по истории государства. 
Мне попался явно сжалившийся экзаменатор, который понимает, что эта идиотская историю никому не нужна. Она спрашивает: 
ладно, но уж фильм то вы смотрели? Я: ну да.

Она кладёт на стол бланки, где много разных строк и напротив каждой просит написать: ознакомлен с фильмом Щит и Меч, знаю историю генерала Q.
Я достаю ручку и с видимым отвращением заполняю все 16 строк... повторяя: "ознакомлен с фильмом Щит и Меч, знаю историю генерала Q"

Подобные сны хорошо выражают суть происходящего... Хочется проснуться. Вот только в реальности все ещё хуже.